RU
Что будем искать?
  • Аня Карпова
    Аня Карпова
Аня Карпова
Интервью

Постельный режим

Читать материал - победитель

Как часто бывает, журналистская история нашлась в соцсетях, потому что только там люди могут высказываться о проблемах, с которыми сталкиваются. Летом 2023-го я увидела публикацию девушки из Петербурга, которая рассказала про опыт госпитализации в крупной больнице. Для тех, кто постоянно работает с темой насилия в учреждениях, где людей так или иначе ограничивают в свободе, это был далеко не самый радикальный случай, но тем ни менее, девушка описала очень негуманное обращение со стороны работников больницы, и в комментариях многие люди делились похожим опытом. 

Судя по их рассказам, это была практика, которая закрепилась и сохраняется в этой больнице годами, а попасть туда может любой житель Петербурга или человек, оказавшийся в этом городе. Говорить об этом очень важно, в таких ситуациях я вижу прямую связь с тем, как в принципе растёт толерантность к насилию, и в дальнейшем это насилие может, например, экспортироваться в соседнее государство. Когда мы начинаем нормально относиться к нездоровым практикам в любых местах – в больнице, в образовательных учреждениях, в магазине, на улице – становится нормой и что-то гораздо более радикальное. И для меня было очень важно сделать видимой проблему, о которой изначально заговорили пациенты Елизаветинской больницы. Учитывая, что Санкт-Петербурга – развитый город, в котором система финансирования здравоохранения работает лучше, чем во многих других регионах, то ситуацию можно экстраполировать по стране.

В первую очередь нужно было связаться с людьми, которые решили поделиться своим опытом, услышать их свидетельства, верифицировать их, затем обратиться ко второй стороне, и понять, воспринимается ли ими эта проблема, как проблема. Когда я обратилась в Елизаветинскую больницу с официальным запросом, то была приятно удивлена тем, что больница даже была готова к диалогу, но в очень ограниченном и официальном формате. Таких ответов мне не хватило, и я начала искать врачей. Идеально было бы найти тех людей, с которыми сталкивались герои материала, но это абсолютно анонимная среда. Пациенты не знают, как зовут медработников, с которыми они взаимодействуют. Но удалось найти других сотрудников больницы и расспросить их о том, что в ней происходит. 

Я обнаружила, что даже те люди, которые не работают в отделении, против которого были выдвинуты обвинения, совершенно не видят в происходящем проблему. И дело не в том, что это какие-то чудовищно жестокие люди, а в том, что количество проблем, с которыми они сталкиваются, и вопреки которым они должны работают, делают их нечувствительными к тому, как они обращаются с пациентами. В итоге вместо фактического расследования того, кто был виноват в страданиях конкретных людей получилось исследование того, как сотрудники медицинской сферы воспринимают необходимость прибегать к насильственным практикам, и почему они не видят в них большой беды, или, по крайней мере, не считают главной проблемой, которой нужно заниматься.

Я получила много фидбека в социальных сетях. Меня нашло много других пациентов Елизаветинской, потому что она и правда очень большая, и туда попадает очень много людей. Когда они выходят, столкнувшись с плохим обращением, то начинают гуглить и обнаруживают что больница уже годами появляется в новостях в таком свете. Я думаю, что возможно сделаю и продолжение моего материала. Не потому, что Елизаветинская больница – какая-то самая ужасная, а потому, что именно в ней произошли события и её пациенты готовы говорить. Но такое же происходит и в московских больницах, и в региональных. 

Материал был своего рода попыткой «переговоров» с врачами. Я очень много работала над тем, чтобы соблюсти корректную интонацию, и не сделать просто обвинительный материал. Хотелось предоставить сотрудникам медицинской сферы возможность задуматься над тем, что бывает нужно не так уж много, чтобы пациент почувствовал себя лучше. Иногда достаточно элементарного объяснения, что будет сделано с телом пациента, что его ждёт в ближайшие 2-3 часа, почему его раздевают, надевают на него памперс или привязывают к кровати, при том, что он дееспособен и в сознании. Я получила некоторое количество отзывов от медицинских работников, которые были со мной знакомы, и в этом смысле цель была достигнута, потому что врачи учли, что я попыталась с ними поговорить. Но зафиксировать глобальные перемена такими материалами невозможно. Остаётся только делать умозрительные выводы, что если на кого-то из медработников я повлияла, то это повлияет и на всех его пациентов, и что такой результат тоже важен. 

Я уже давно работаю с остросоциальными темами, в том числе с темами конфликтов между людьми и государственными учреждениями. И с точки зрения свидетельств и уровня жестокости, ничего нового я, к большому сожалению, не увидела. Но сейчас, после 24-го февраля, многие журналисты делают очень важную работу, связанную с освещением событий в Украине. И по понятным причинам часто звучат голоса, что в России журналистки не осталось. Государство препятствует работе, уничтожает издания, вытесняя журналистов из страны. Но всё ещё остаются те, кто работает с повесткой внутри страны, и мне важно, чтобы эта работа не останавливалась, несмотря на то, что освещать события в Украине необходимо. Даже если это вещи, о которых уже много раз писали, как о насилии в больницах, в том контексте, в котором мы находимся сейчас, важно такие истории не игнорировать, говорить о них, и помогать говорить о них тем, кто готов. Потому что люди в среднем стали сильнее бояться говорить, особенно если они пострадали от государственных учреждений.