RU
Что будем искать?
Интервью

Латают дыры. Как репрессивное законодательство меняют по следам скандалов, политических процессов и протестов

Читать материал - победитель

Елена: Я заинтересовалась этой темой лет 8-10 назад, ещё в бытность студенткой. Писала курсовую по квалифицированному убийству, и тогда ко мне в руки попала потрясающая бумага под названием «законопроект», где группа депутатов совершенно серьёзно собиралась вводить в убийство квалифицирующее обстоятельство «с применением навыков боевых искусств». Это было связано с нашумевшей тогда историей бойца смешанных единоборств Расула Мирзаева. Громкий триггер – и законодатели немедленно подумали, что надо всё менять. И я задумалась: почему жена, которая покупает цианистый калий и травит мужа, – это обычное убийство, а человек, с детства тренировавшийся во владении боевыми искусствами, ударивший кого-то насмерть, должен быть судим иначе, и получить наказание вплоть до пожизненного заключения. И это при том, что нанося удар, он реализует свой навык скорее рефлекторно, нежели осознанно.

Надо сказать, что это проблема не только российская. Когда я обучалась в Испании, к нам приезжала польская исследовательница и совершенно серьёзно рассказывала, что в польском уголовном кодексе срочно нужна статья за женское обрезание. Мы понимаем, что это важная социально-культурная проблема, которая много где не имеет решения, но я в кулуарах спросила у неё, есть ли у них [в польском УК] статья за тяжкие телесные повреждения. Она ответила, что есть. Тут я уточнила, почему, если мы ударяем в драке человека, и он лишается какого-то органа, то это тяжкое телесное, а если мы по культурным мотивам лишаем женщин каких-то органов – это отдельная статья, но не тяжкие и не средние повреждения? По сути же ведь это одна материя, и нужно править не закон, а совершенствовать практику и развивать правосознание. Она мне тогда ответить так и не смогла.

Этот вопрос крутился у меня в голове все последующие годы, и когда я слышала про очередной законопроект, то понимала: опять что-то меняют по итогам громкого события. А потом пришла Лора и сказала, что надо скорее что-то писать про это. Мы хотели показать две очень важные вещи. Первое – это бездумное наращивание уголовного кодекса всегда, когда это нужно и не нужно. Становилось даже жаль порой наших депутатов и их аппарат, которые тратят время на такие ситуативные и хаотичные правки. А УК становится страшно не консистентным. В середине 90-х он был стройным и ясным, всё шло в определённом порядке. А сегодня статья за фейки встала между бандитизмом и терроризмом, и что она там делает – непонятно.

А во-вторых, мы хотели продемонстрировать всю избирательность и изобретательность нашего правоприменителя. Порой он ведёт себя как консультант, сидящий на процентах от продаж. Думаете, что вам не подходит это платье? – Не волнуйтесь, сейчас на складе что-нибудь подберём! Кажется, что статью декриминализировали? – Не переживайте, сейчас найдём в УК то, что вам подойдёт! А если кажется, что вы вообще не делаете ничего противозаконного, то мы просто хорошенько поищем, и что-нибудь да обязательно найдётся, а если не будет подходить – где-то заплаточку приклеим или молнию отпорем. Но мы обязательно натянем эту сову на глобус. Все, следящие за повесткой, это понимают, это не новость. Но мы хотели всё систематизировать с опорой на данные, свести в один текст. Заодно продемонстрировать, что эти нововведения не всегда работают. По тем же «чувствам верующих» несколько десятков осужденных за 7 лет, зачем вообще эта статья нужна?

Лора: первоначально данные мы собрали быстро, просто выбрали самые значимые, на наш взгляд изменения, самые яркие статьи. Или те, которые чаще всего менялись, как, например, «митинговая» статья [20.2] КоАП. Мы сначала хотели работать только с УК, но поняли, что нельзя проигнорировать эту статью, потому что она за 10 лет выросла в 8 раз. Но потом мы ещё месяц всё сверяли, Лена считала, как статьи применялись. Это была интересная и сложная работа, но мне кажется, что мы с ней справились.

Е: Текст был готов летом, но вышел только в начале октября, и в этом была определённая ирония. Потому что материал про репрессивное законодательство вышел на «Медиазоне», оказавшись первым её текстом с плашкой «данный материал распространён сами-знаете-кем», и это было очень забавно.

Л: Мы даже спорили, успеем ли его выпустить до того, как «Медиазону» признают иностранным агентом.

Е: Лоре, как специалистке по административному законодательству и сотруднику проекта, тоже попавшего в репрессивные тиски, это было особенно актуально.

Л: я работаю в «ОВД-Инфо» и в основном занимаюсь проблемами политических прав.

Е: Её рабочий интерес и сподвиг нас заняться, в том числе, административными нормами. Хотя если мы продолжим эту тему и будем писать дальше, то найдём больше примеров из любой отрасли права. Это очевидная проблема нашего законодателя: два условных товарища побуянили в самолёте – сразу ужесточаем соответствующие нормы. А если бы история в СМИ не попала, то и поправок, возможно, не было бы.

Л: причём, если статью об оскорблении чувств верующих принимали ещё за 9 месяцев, то чем дальше – тем быстрее проходили законопроекты. Статью о клевете, например, приняли за 16 дней, о фейках – вообще за день.

Е: поначалу мы хотели даже классифицировать их иначе. Отдельно выделить систематические изменения, вроде растущей от протеста к протесту статьи 20.2, и ситуативные разовые истории, которые никому не нужны, посмотрев на которые думаешь, может, надо чинить правоприменение, а не набивать буковками многострадальный закон? За 25 лет своей истории он изменился кардинально, в то время как в других странах не меняется веками. В той же Испании уголовно-процессуальный кодекс действует с XIX века, и за это время там было 5-6 больших реформ.

Когда мы делали этот текст, то обработали огромное количество материала, в том числе пересчитывая данные, в которых благодаря нашему редактору Егору Сковороде мы нашли провалы. Но больше всего нас с Лорой всегда умиляли пояснительные записки. Это же гениально! Например, в очередной раз увеличивая штрафы по 20.2 КоАП, законодатели писали, что в Европе за нарушения на митингах вообще сажают (что тоже ещё надо отдельно проверять), а мы, следуя принципам гуманизма, просто задерём штрафы. При том штрафы, которые сейчас в среднем по стране назначаются, равны одной месячной среднероссийской пенсии, либо пяти стипендиям студента МГУ, либо они чуть больше МРОТа. Такой вот принцип гуманизма. Это история про то, что тебе непременно нужно что-то оправдать и обосновать, и ты лепишь любые юридические конструкции, а получается, мягко говоря, смесь красного с квадратным.

Л: в той же статье о «чувствах верующих» в пояснительных записках апеллировали к религиозным ценностям, морали, нравственности, и это больше похоже на средневековый текст, хотя на дворе был 2013-й год. Кроме того, нравственность и мораль очень плохо соотносятся с языком права, это не универсальные величины. А в митинговой статье просто писали, что у нас в законе слишком много прав для организаторов акций, а мало санкций, и надо их добавить.

Е: Кроме того, текст было сложно писать, потому что наши законодатели выдают просто невероятные показатели эффективности, и мы сталкивались с тем, что пока он находился на редактуре – принимали что-то новое, и нужно было вставлять новые абзацы. В конечном итоге мы его дописали, когда Госдума ушла на летние каникулы.