RU
Что будем искать?
  • Екатерина Фомина
    Екатерина Фомина
Екатерина Фомина
Интервью

Командир дал приказ: «В расход их»

Читать материал - победитель

Когда я ехала в командировку в Украину, чтобы проводить расследование военных преступлений, у меня не было никаких зацепок, никаких локаций. Я просто объезжала сёла, побывавшие в оккупации, и поговорила там более чем с 60 людьми. И так, шаг за шагом я вышла на семью, у которой оказался телефон, на который военные фотографировались.

Находясь в Украине, несмотря на то, что на территории этой страны идут боевые действия, я не чувствовала себя в опасности, хотя и носила паспорт страны-агрессора. Все люди, которые находятся «на земле» и пережили  оккупацию, пытки и смерти близких людей, удивительным образом не озлобились, в отличие от россиян, которые сейчас сидят у телевизоров и кричат, что все украинцы нацисты и их надо ликвидировать.

А люди, которые видели реальных фашистов, российскую армию, творившую зверства, не испытывают ни ненависти, ни желания истребить всю нацию. Самое распространённое ощущение среди них – это недоумение. Они не понимают, почему к ним пришли? Прошло уже много месяцев после конца оккупации, и они всё ещё не понимают, за что? Они открыто рассказывали, через что прошли. Кто-то просто хочет выговориться, кто-то верит, что поможет расследованию. Многие рассказывали свою историю по 10-му или 100-му разу, и я очень им благодарна за это.

Занимаясь журналистикой в России многие годы, я была уверена, что проведя эту часть работы, я российскую часть никак не смогу реализовать. Наудачу позвонила военнослужащим, найдя их контакты, чтобы написать в тексте «комментарии взять не получилось». Но этот звонок перевернул всю историю, и всю мою жизнь на тот момент.

То, что российские военные согласились разговаривать, меня удивило, особенно когда с нами начали связываться и их сослуживцы. Они объяснили, что им просто не с кем подлиться пережитым. И хотя я хочу подчеркнуть, что они – военные преступники, они также видели, как их сослуживцы, «пацаны» погибали, видели, как по-скотски относится к ним командование. И им не с кем было поговорить об этом. Даниил Фролкин согласился пообщаться именно по этой причине. Возможно, не только за эти полгода, но за всю его жизнь я – один из немногих, кто проявил интерес к тому, что с ним происходит. Друг друга они это рассказать не могут,  потому что все там были, семьям – не хотят, и вот так заменили психолога мной.

«Важные истории» признаны и иноагентом, и нежелательной организацией. Я изначально понимала, какие риски мы брали на себя, называя войну войной и занимаясь такими темами. И в самом начале войны я писала анонимно, подписываясь редакцией. Но Буча стала для меня переломным моментом. Я перестала понимать, зачем прятать своё имя. Преступники – не мы, как нас называют российские власти за то, что мы работаем в неугодных организациях, а они. И когда я это прочувствовала, для меня стало недопустимо скрываться.

Мы находились в «заложниках» в Российской Федерации, пока занимались оппозиционной журналистикой. И даже уехав из России, проведя несколько недель в Украине, в достаточно опасных условиях, ты продолжаешь находиться в заложниках, и этого максимально хотелось избегать. Подписывать тексты своим именем для меня стало символом свободы.

Плюс я видела, что доверие к текстам, если они подписаны «редакцией», гораздо меньше. Мы часто не можем раскрыть имя спикеров, иногда не можем раскрыть даже имя эксперта, потому что для них это может быть опасно. Из-за этого их часто комментируют в духе того, что «это я сама написала, не может такого быть». Я поняла, что открытость – моя главная сила.

Наконец, это полезно для друзей и знакомых, которые показывают мои материалы своим близким, знающим меня как человека. Это заставляет их если и не изменить свою позицию, то хотя бы задуматься и поставить под сомнение всё то, что они слышали эти месяцы. И когда я узнаю об этом, то полностью пропадает страх.

После выхода этот текст прочитали и в бригаде Фролкина, и в других. Реакция пошла по нескольким направлениям: с нами начали связываться военные, а журналисты поняли, что эта тема перспективна. Оказалось, солдаты, про которых мы думали, что они никогда не станут общаться с прессой, готовы говорить. И эти процессы помогли составить картину того, что происходит внутри российской армии, максимально развенчать идею того, что эта вторая армия мира, сильное и идейное объединение. На самом деле никакой силы нет, никакой идеи нет, особенно в рядах молодых парней, которые подписали контракт, чтобы вырваться из глубинки и заработать деньги.

Когда мы публиковали материал и ролик, то надеялись, что если после ознакомления с ними хотя бы несколько человек передумают подписывать контракт – неважно, почему, из-за переоценки войны или потому что поймут, что их кинут, как последних лохов – таким образом, мы сделаем всё возможное, чтобы приблизить конец войны. Это одна из минимальных вещей, которые мы можем сделать для украинцев, осознавая свою ответственность за действия нашего режима – находить преступников. Мы это умеем, у нас это получается.

И мы делаем это не потому, что эта наша работа, а потому что это наш маленький вклад в окончание войны. Мои знакомые из Бучи и Ирпеня сказали, что «вы такой же информационный фронт, и делаете, возможно, больше, чем обычные люди». Хочется это продолжать.